маленькая! Я бы ее растил, кормил! Что ты так уставилась? Не знаешь, что любого человека можно клонировать?
   Я доплакалась до икоты и синих пятен в глазах. Так я не плакала с похорон бабушки Руты. Тогда, четыре года назад, со мной еще и судороги случились - вдруг свело ноги, я закричала, и пришел Кубрик. Он взял меня под мышку, отнес к бочке и окунул в холодную воду, разбив моим визжащим телом ее зацветшую поверхность. Потом отнес к себе в комнату, завернул в большую лохматую шкуру и сел сторожить.
   - Она умерла первой, - сказал Кубрик, когда я задремала, устав отслеживать блики огня на его лице - Кубрик сидел у открытой печурки. - Подумать только - моя козочка!.. Моя овечка умерла. Кто же теперь меня похоронит?..
   - Кубрик, - спросила я, - как тебя зовут?
   - Не помню, - легко отмахнулся он. - Свояк называл морячком.
   - Вспомни!
   - Я плавал пятнадцать лет.
   - Вспомни, как тебя зовут!
   Он встает, копается в сундучке, который вытащил из-под лежанки, и трясет перед моим лицом паспортом.
   - Вот же - Иван Павлович меня зовут!
   - Иван Павлович, - говорю я торжественно. - Я тебя похороню, не беспокойся.
   - А ты кто? - удивляется Кубрик, протягивает руку и трогает мои волосы, словно определяя толщину и прислушиваясь, как они шуршат в его пальцах. - А!..
   - вспоминает он памятью пальцев. - Ты девочка с корзинкой. Ты не сможешь.
   - Смогу, не волнуйся.
   - Да не сможешь ты! Мала еще. Меня нужно будет рассыпать, а ты не сможешь.
   - Рассыпать? - Я резко села. Теперь из свертка толстой овечьей шкурки снизу торчали мои босые ноги, а сверху - взлохмаченная голова.
   - Я не лягу рядом со свояком! На одном кладбище! - возбудился он.
   - Ладно тебе, похороню в другом месте, - обещаю я, поежившись.
   - Да тут один погост - один, понимаешь? На всю округу. Место