вно собираясь броситься в пляс. - Он так переживал, когда заболел! У меня, говорит, билет обратный пропадет, а это - куча марок! Я, говорит, приехал только затем, чтобы показать тебе череп Любушки твоей, теперь этот череп лежит на всеобщее обозрение в пещере в куче других черепов.
   - Я ничего не понимаю, - созналась я, едва справляясь с дрожью.
   - Нечего понимать, - отмахнулся Кубрик. - Немцы - они и есть немцы, что с них взять. К любому делу подходят с выгодой. В том городке, где жили свояк с Любушкой, так принято - через десять лет после захоронения выкапывать останки мертвеца, писать на черепе имя и годы жизни и складывать в кучу в одной пещере.
   - Это не немцы. Это, наверное, дикари в Африке так делают. Какая еще выгода?
   - Говорю тебе - немцы! А выгода в том, что места другого у них для кладбища нет. Горы кругом. Вот они и выкапывают своих мертвецов, чтобы положить других, а черепа на память помечают и складывают в пещере. Свояк говорил, что они даже показывают эту пещеру за деньги туристам. А ты говоришь - Африка... А свояк, когда понял, что кончается, просил, чтобы я череп Любы положил с ним в гроб.
   - А ты? - спросила я шепотом. - Положил? Я вспомнила тогда день, когда Кубрик меня не встретил, как Рута отпаивала его ночью - голого...
   - Ни за что, - твердо ответил Кубрик. - Попил он Любиной кровушки, она не хотела бы лежать с ним в одном гробу. Я тебе сейчас покажу...
   - Что?.. Череп? Нет, спасибо, не надо.
   - Только что обещала похоронить меня правильно, а теперь - не надо?
   - При чем здесь твои похороны? - сопротивляюсь я, стуча зубами от ужаса, что придется идти и смотреть на череп с надписью на лбу. И вдруг меня осенило:
   - Ты хочешь, чтобы я положила это к тебе в гроб?
   - Правильно. Я хочу сгореть с ее косточками. Ничего сложного. Раз уж пообещала - возьмешь