на лежанке у печки, пил чай и хитро улыбался, и у меня сразу пропало ощущение неудобства, потому что я почувствовала - так улыбающийся человек этой зимой не помрет.
   - На кладбище собрались? - ошарашил он нас с порога. - Опоздаете...
   - В каком смысле? - Макар подвинул тяжелый старый табурет и сел рядом со стариком, привычно задвинув ногой под лежанку то ли плевательницу, то ли горшок - я не разглядела.
   - Смыслов в этом нету никаких, - кивнул старик, - а ведь гляди-ка, как народ припекло! Куриловы пошли - отец с сыном, Ипатов пошел, который старший из двойняшек - младший в город уехал позавчера, изведется ведь, что прозевал!
   Агафоня пошла!
   - Агафоня?.. - сморщил лоб Макар, вспоминая. - Так ей же... ей же лет сто!
   - А я что говорю? А туда же! Приходила за лопатой. Чего, говорю, свою лопату не берешь, чумарка ты старая? Говорит, с лета обе сломаны, когда нанимала пришлых яму под нужник копать. Да... А я ведь знал, что так и будет!
   - Как? - не удержалась я и выступила. Старик оглядел меня пристально, повел глазами на Макара, потом на меня и крякнул.
   - Это которая же?
   - Старшая.
   - Я и гляжу, что старшая. Младшая твоя племянница как огнем сполохнутая. И сейчас такая же рыжая?
   - Что вы знали? - не выдержала я спокойной их беседы.
   - Что не будет этому немчуре и на том свете покоя. Как только Рута Даниловна его вот так легонько ручкой от жизни отмахнула, я сразу подумал - эко у нее глаза посветлели! От такой ее сердитости ему и мертвому не лежать спокойно. Так и есть. Говорят, ночью приезжали из города люди, разрьши могилу немчуркину, - то ли спросил, то ли сообщил он, не демонстрируя сильного интереса.
   Макар промолчал.
   - А наши-то, хуторские - похватали лопаты и бежать сегодня на кладбище.
   Кто захотел могилку подправить, кто так, прогуляться на