ормальную речь и опять заглянула под стол. - Вы что, не знаете, что у пауков наружное пищеварение? Чего это вы трясетесь? Может быть, вместо того чтобы задавать неприличные вопросы, пойдете поиграть на солнышке во дворе?
   Мы пронеслись через длинный коридор смерчем.
   Смех бабушки Руты катился за нами рассыпанными бусинами.
   Я перебираю в руках не понравившееся маме ожерелье и думаю, что матовость жемчуга, его спокойная обтекаемость и умение превращать дневной свет в осязаемую молочную теплоту почти живого организма больше напоминает застывшие в вечности слезы ребенка, чем рассыпавшийся смех безумной женщины. Или жемчуг - это не слезы, а капли молока?.. У Руты первые две недели молоко текло по рубашке - она часто ходила с мокрыми пятнами на груди, а однажды наклонилась, чтобы положить поевшую девочку в качающуюся колыбель, и с ее сосков сорвалось молоко И я видела, как молоко, падая продолговатыми бусинями, успело захватить в себя за время полета к полу почти все свечение полдня, и когда Рута выпрямилась и зажала груди ладонями, воздух порозовел предчувствием заката...
   Нет. Смех Руты - это разбитый хрусталь, холодный и веселый.
   Она сдержала свое обещание - мы с Авоськой никогда не видели ее больной. В том представлении, которому обычно сопутствует страх, преодоление боли, страдание, уныние и нервическая капризность отчаявшегося человека. Рута была прекрасна всегда. Всегда - весела, заботлива и непредсказуема.
   - Я плохая бабушка, - как-то сказала она, наблюдая, как полуторагодовалая Тегенария ходит, крепко уцепившись за хвост козы. - Я непредсказуема. Я люблю пугать и смешить. А бабушка должна быть надежным оплотом постоянства, терпения и любви. Когда ребенок заплачет - она должна обязательно утереть слезы. Когда вредничает - идти на поводу, все разрешать...
   - Ты ей не бабушка, - заметила