ающего на Богуслава в невнятной должности - что-то типа мозгового центра. Богуслав за столом ругал евреев, доморощенных аристократов, покупавших себе бумаги с дворянскими родословными, норвежскую семгу - слишком вялая, домработницу - и эта уже беременна, сыновей - оболтусы, черти! - учиться не хотят, старичка с закрытыми глазами - еще подавится, чертов консультант по Закавказью, цены на нефть и визовые проволочки. Потом старичок вдруг прекратил есть, как будто его отключили, открыл глаза и оглядел всех сидящих с хищным любопытством вампира, привыкшего закусывать теплой кровью. Он переключил Богуслава на военные темы. Платону стало скучно, хотя и немного страшно слушать о ценах на зенитные установки и системы наведения, еще даже не поступившие в распоряжение армии, а уже продававшиеся "туда"! Он встал, чтобы выйти из-за стола, да, видно, не смог скрыть выражения брезгливости и некоторого отчаяния на лице, и старичок тут же сменил тему и стал клеймить "чистюль, отслеживающих чеченскую кампанию только из новостей по телевизору и ничего не смысливших в политике войны". Поскольку Платон молчал и глаз не поднимал, тема войны как-то вдруг отошла в сторону, а попытавшийся всех примирить Илья Кокин вдруг попал старику на зубок.
   - Грустно, - сказал Кокин, - когда война становится политикой, а политики жиреют за счет войны.
   - И что же в этом грустного? - взвился старичок. - Во все времена так было!
   - Да не во все, - отмахнулся Кокин, - а грустно, потому что в таком случае эта война никогда не кончится.
   - Да вы, любезнейший, никак пацифист! - повысил голос старичок. - А ведь войны развязывают не военные, а штатские! Служили? Наверняка не служили! И как же отмазались? Деньгами или доказывали свою принадлежность к сексуальным меньшинствам?
   Кокин молчал, играя желваками. Платон попытался выйти из-за стола.