ому дереву полки, и протянул Платону. - Возьми. Живая душа все-таки.
   Платон рассмотрел на указательном пальце Гимнаста небольшое насекомое, которое на его глазах стало менять окраску на бледно-телесную. С треугольной головой, оно шевелило небольшими, едва развитыми крылышками и смотрело бесстрастными глазами насекомого, сложив перед собой передние лапы, как в мольбе.
   - Не возьму, - покачал головой Платон. - Это самка?
   - Не знаю, - улыбался Гимнаст с безмятежностью слабоумного. - Вот подрастут, тогда и определим.
   - Как определим?
   - А вот как они начнут жрать самцов при спаривании! - радостно объяснил Гимнаст. - Идите ко мне, маленькие, идите, я вам принес вкусненькое...
   Маленькие богомолы выползали с потусторонним, ни на что не похожим шорохом. Осиное гнездо через минуту целиком скрылось под их сереющими на глазах телами. Платон наклонился, разглядывая шуршащую массу, и понял, что насекомые не меняют окраску. Они сами по себе - бесцветные, почти прозрачные, с кое-где проступающей слабой зеленью.
   - "Мантис религиоза", - прошептал Платон, выпрямляясь, и вспомнил, что "мантис" - это по-гречески "пророк", "предсказатель".
   Заметив слабое движение у лица, Платон покосился на серебристую лиану, привезенную из Малайзии. Протянул мизинец и хотел потрогать маленького богомола на толстом стволе, застывшего на уровне глаз. Богомол на его движение чуть шевельнул передними ногами, расправляя их, как лезвия в перочинных ножах.
   - Что это они у тебя такие бледные, - отдернул руку Платон. - Прозрачные даже.
   - Им надо пищи хорошей, кровушки теплой! - отозвался невидимый ему Гимнаст.
   - Может, выпустить их на улицу? - сам себя спросил Платон, и его слегка передернуло. Он представил десятки оотек, развешанных на яблонях, на кустах гортензий, на жасминовом дереве...
   - Сколько