дохнул - раньше восьми вечера никто не согласится приступить к трапезе - все они ужасно деловые люди.
   Вздохнул, повернул с Лейтенанта Шмидта на 9-ю Линию и сбил старушку.
   Платон в момент удара о капот дернулся сердцем и похолодел. Вылезая из машины, отметил про себя, что идет смотреть на сбитую старушку с тем же затаенным шоковым любопытством, с каким недавно осматривал кошку на асфальте. Он совершенно ничего не чувствовал, кроме холода внутри.
   "Тьфу, тьфу, тьфу - три раза..." Раскинувшая в стороны руки и ноги седая старушка, вся в черном, выглядела распятой. Из-под задравшейся до колен юбки торчали тоненькие щиколотки, обтянутые хлопчатобумажными чулками - в резиночку. Закрытые туфли на низком каблуке. Небольшая сумка валялась на асфальте рядом с россыпью шпилек и клубком чего-то странного, похожего на паклю. Оказалось потом, что это остатки шиньона. Почему-то именно этот серо-желтый пучок испугал Платона до сильной дрожи, до мистического ужаса. Он не успел произнести свой заговор до конца. На словах "не моя зараза..." старушка подняла голову и посмотрела на него с выжидательной строгостью учительницы начальных классов.
   - Аэ-э-э... - покачнулся Платон: голова поднялась, а пучок волос остался на асфальте.
   - Умираю, - буднично заметила старушка.
   - Минуточку, - заметался Платон, - лежите спокойно, вам нельзя шевелиться, у вас может быть сломан позвоночник! Я сейчас - "Скорую", я - мигом... где этот чертов телефон?!
   - Я не поеду в больницу, - повысила голос пострадавшая. - Никогда.
   - Но как же... Но вы же!..
   - Если мне суждено умереть, я умру в миру, а не в казенном доме.
   - В миру?.. А где это? - не понял Платон. - То есть вы не хотите в больницу, а хотите домой?
   - Мой дом - это божий дом, - уточнила старушка, сдвинув ноги и оправив юбку. - Помоги сесть. Может,