и не сломано ничего, а ты уже раскаркался!
   Платон посмотрел на протянутую руку и взял тонкое запястье - осторожно, не дыша, как дорогой бокал за треснувшую ножку.
   - Ну вот, ноги чувствую, спина сгибается, глаза видят, - констатировала старушка. - А в больнице ведь первым делом раздеться прикажут. Я не могу раздеваться перед мужиками. Мне не положено.
   Напрягшись, она встала, крепко уцепившись двумя руками за кисть Платона.
   - Почему... не положено? - осторожно поинтересовался он.
   - Так ведь монашка я, невеста господа, - объявила пострадавшая.
   Платон закрыл глаза и пошатнулся. За последние дни с ним случилось много всего странного и ужасного, но даже в самом извращенном кошмаре он не мог себе представить, что собьет на дороге женщину, и не просто женщину - монашку!..
   - Ничего, родимый, - забормотала старушка, поглаживая его по руке, - отлежусь, и все пройдет. И боль в правом ребре, и ушиб на мягком месте. Ты дыши, дыши глубоко и не думай про мои беды. Твоя машина?
   Платон открыл глаза.
   - Машина?.. Машина моя. Знаете, что мы сделаем. Мы поедем ко мне домой, и я приглашу из поликлиники врача. Я попрошу, чтобы женщина пришла. Она вас осмотрит и скажет, нужно ли вам в больницу.
   - И то дело, - легко согласилась старушка. - А шиньон подбери, подбери, родимый.
   Платон как в бреду отнял свою руку и нагнулся за пучком волос. С содроганием протягивая его старушке, он только теперь рассмотрел ее голову. Под спавшим на шею платком оказались короткие жидкие волосики серого цвета. На макушке небольшое их количество было схвачено в тощий хвостик, к которому, вероятно, и крепился выпавший пучок. Тогда Платон обшарил глазами ее лицо и поразился его страдальчески отстраненному выражению.
   - Ой, господи, дай мне силы, - дернулась старушка, схватившись одной рукой за поясницу,