ри, что я нашла в твоих сандалиях.
   - Что это? - склонился Платон. - Что ты хочешь сказать?
   Лужана показывала, какой-то небольшой черный катышек на ладони
   - Это мышиное дерьмо. Наверное, - уже менее уверенно добавила она, заметив выражение лица отшатнувшегося Платона. - Нужно срочно купить яд.
   - Никакого яда в моем доме не будет!
   - Ну и пусть они срут в твои ботинки. Разорался! Шесть дней, значит, ей еще сидеть?
   - Хватит подслушивать под дверью!
   - Шесть дней - это много... - задумчиво сказала себе под нос Лужана. - Все успеется, все образуется...
   - Что - образуется? - начал закипать Платон, топчась в коридоре босой, в махровом халате.
   - Так ведь, это... - Лужана посмотрела на него с сожалением, - отъемся, значит, отосплюсь, все успею и съеду вовремя, чтобы, значит, не мешать твоей... твоей второй...
   - Что такое? - укоризненно покачал головой Платон. - Не смущайся, не выбирай приличных слов, давай первое, что на языке! Скажешь потом - "прости, господи, грешную" - и как с гуся вода!
   - Так забыла я, - нахмурилась Лужана. - Никак не вспомню, кто она тебе? Жена брата - это золовка, так ведь? Вторая жена брата все равно - вторая золовка.
   Опешив, Платон растерял все слова. Он стоял и смотрел на женщину, думая, как позволил обстоятельствам довести себя до такого унижения. Вторая золовка! В это мгновение Платон сделал то, что отказался делать в кабинете Птаха перед тропическим богомолом на экране. Тогда он, не сомневаясь нисколько, был уверен, что не должен ничего узнавать о смерти брата, не лезть в это дело и таким образом сохранить свой относительно спокойный и благополучный мирок одиночки. Теперь он клятвенно пообещал самому себе вернуть утраченный покой любой ценой, даже ценой расследования обстоятельств смерти брата и всех вытекающих из этого последствий.