поморщилась, его "дорогой" мне быть совсем не хотелось. Пришлось
  рассказать ему о записке, разбитом зеркале и слежке. - Тебе необходима
  охрана, - заволновался он. - Как ты думаешь, что этим людям от тебя надо?
   - Кому-то просто не нравится, что я копаюсь в чужой жизни.
   - В жизни Глеба?
   - Разумеется.
   - Как это все... неприятно, - долго подбирая нужное слово, выпалил
  Володя. - После случившегося еще и это...
   Мы немного посетовали на несправедливость судьбы и перешли к делу. Володя
  подробнейшим образом проинструктировал меня, что я должна говорить, а о чем
  молчать. Я, со своей стороны, посоветовала ему помалкивать о портрете, а
  также о художнике, что его написал. Если портрет изрезали в клочья, как бы
  такая мысль не пришла кому-то и в отношении художника. Володя побледнел, но,
  к его чести, следует заметить, вел себя очень решительно. Обо всем
  договорившись, мы поехали в центр города, где прямо напротив сквера,
  заросшего сиренью, стоял дом с колоннами, сооружение весьма внушительного
  вида. Я всегда испытывала почтение к правоохранительным органам и
  незамедлительно начала волноваться.
   Вскоре выяснилось, что для волнений особых оснований у меня не было.
  Встретили нас милостиво, если не сказать ласково. Я в роли жертвы
  бессердечного преступника всплакнула и поведала, как, где и при каких
  обстоятельствах познакомилась с Глебом. Следователь сочувственно