фигуры, и Кочин задремал. Сон был тяжелый и вязкий, он словно провалился в
  него. И в этом сне пришел к нему старый контрабандист по кличке Шмель, он
  резал ножом желтое сало и смеялся щербатым ртом. Потом Шмель достал дудку
  и загудел. Именно этот звук разбудил командира роты.
   Кочин осторожно открыл глаза и понял, что это гудит зуммер полевого
  телефона. Он поднял трубку.
   - Кочин, - в голосе Шкаева переливалась злость, - сдавай роту
  Алешкину и в распоряжение штаба армии. Срочно!
   - Что случилось?
   - Ты пограничник?
   - Да.
   - Забирают вас из Красной Армии.
   Дела Кочин передал быстро, потом достал вещмешок, там в глубине
  лежала его пограничная фуражка. Настоящая, довоенная. В ней в сорок первом
  прибыл на заставу младший лейтенант Алексей Кочин. Ничего, что опалило
  тулью, ничего. Фуражка-то боевая, в ней Кочин тем страшным июлем с двумя
  пограничниками вышел к своим.
   Алексей выпрыгнул из окопа, оглянулся. В ночной темноте он угадывал
  бесконечное поле, а за ним линию вражеской обороны. Дальше была граница.
  
  
   Ах, как играла музыка на плацу! В звуках духового оркестра слышались
  щемящая грусть и счастье. Только что они прошли, печатая шаг, мимо
  генерала - начальника училища. А трубы пели: <Ускоренный выпуск,
  ускоренный выпуск>. И это ничего, что