жизней - причем жизней
  ярких, настоящих, - воспринял совет почти юмористически; словно ребенка
  здесь учат, но он уже был не ребенок.
  
  "Грядет великая война, - сообщил Джибрил, помолчав.- Война за веру. Во
  время этой войны ты неоднократно преступишь через запреты, накладываемые на
  тебя верой. Имей в виду, мы простим тебе всђ, кроме одного -
  предательства".
  
  "Я не собираюсь предавать",- отозвался Рашидов; более того, он почувствовал
  себя оскорбленным тем, что кто-то высказывает сомнение в его преданности.
  
  "Что ж, - сказал Джибрил, - я и не ждал другого ответа. Осталась самая
  малость", - добавил он в заключение.
  
  После чего обнажил меч, размахнулся и нанес Рашидову сильный удар мечом -
  наискось, через всю грудь. (В этот момент хирург Данилов, вскрыв грудную
  клетку Руслана, подбирался к самому опасному из осколков - тому, что лег
  под сердце.) Боль была неимоверной - сильнее и страшнее всего, что он до
  сих пор испытывал. Не выдержав, Руслан Рашидов закричал ("Пульс - сто
  сорок! Давление - шестьдесят на сорок!" - крикнул анестезиолог. "Салфетку!
  - отозвался Данилов.- Сушить! Зажим! Да не этот, а Дмоскит", неужели не
  видно?.."), но ангел лишь безразлично улыбнулся, кинул меч в ножны,
  протянул руку и вырвал еще трепещущее