диагноз, все же до конца откро­венным
  с ним не был.
   А расстройство, видимо, началось из-за того, что в стенах прокуратуры
  ему стал повсюду чудиться подвох: казалось, здесь идет какая-то двойная
  жизнь. Тайный пласт по-прежнему оставался скрытым от него, а открытый не
  внушал доверия. Он уже не мог, как прежде, с верой выслушивать на заседаниях
  своих коллег; за каждым выступлением пытался най­ти подтекст, понять, что
  стоит за их словами: ко­рысть, скрытый расчет или все же интересы
  спра­ведливости, закона. Раньше он не обращал внима­ния, когда шушукались по
  углам, -- мало ли у людей личных забот. Не задевало его внимания, и кто
  наведывается в прокуратуру и с кем общается. Те­перь же ему казалось, что
  вся работа бывшего в его подчинении аппарата состоит из каких-то тай­ных
  встреч, шушуканий не только по углам, но и за закрытыми дверями.
   Еще год назад он вряд ли обращал особое вни­мание на то, с кем дружат
  его коллеги, подчиненные. Теперь же он замечал, что многие из них на
  дру­жеской ноге с завмагами, директорами, и люди эти, которым, по расхожему
  мнению, следовало бы за версту обходить здание прокуратуры, не таясь
  заезжали сюда на собственных машинах за своими приятелями, уверенно
  держались в коридорах. Рань­ше Амирхану Даутовичу как-то не бросалось в
  глаза, что даже у самых молодых сотрудников прокуратуры есть собственные
  "Жигули". И хотя он получал в три раза больше, чем владельцы личных машин,
  они с Ларисой едва сводили концы с концами. Правда,