л этот знак добрым предзнаме­нованием судьбы.
   Конечно, самообман горожан скоро рассеялся, и кто уж очень
  любопытствовал, тот узнал, что он работает на местном консервном заводике на
  не­приметной должности. Но, как ни странно, новость ни у кого не вызвала ни
  насмешек, ни иронии, наоборот, что бы там ни говорили о нем люди, но в одном
  сошлись любители посудачить: что при­езжий, прогуливающийся каждый вечер
  пешком, был некогда, несомненно, большим человеком. На­род любит "опальных
  князей", и незнакомец, не­многословный и замкнутый, вызывал скорее
  сим­патию, чем безразличие.
   И оттого, когда он появлялся на базаре, покупая в одних торговых рядах
  лепешку, в других зелень, в третьих фрукты, и всегда понемногу, ибо не лишал
  себя удовольствия часто ходить на рынок, какому-нибудь новичку на вопрос --
  кто это? -- обычно, под­нимая взгляд к небу, отвечали: большой человек. При
  этом, разумеется, не вдавались в подробности, впрочем, этого и не
  требовалось: восточному чело­веку достаточно этих двух слов.
   И на базаре, и в тех местах, где он обедал, его принимали как своего,
  как соседа, и порою оттого он чувствовал себя неловко.
   Обедать ходил он в чайхану при автостанции, где частники жарили шашлык,
  подавали лагман, при­готовленный где-нибудь в усадьбе поблизости, торго­вали
  тут и самсой, и нарыном, и хасыпом -- район возле автовокзала весьма успешно
  конкурировал с общепитом. Заходя в чайхану, он непременно раскла­нивался с
  чайханщиком, человеком своих лет, и всегда у чайханщика