страх, что его роди­тели -- враги народа, не
  исчез бесследно, даже когда Амирхан узнал, что мать и отец реабилитированы,
  что произошла трагическая ошибка, сделавшая его сиротой. Этот непроходящий
  страх, чувство ущерб­ности подтачивали его изнутри, мешали стать самим
  собой, а у многих, наверное, страх так и остался пожизненным комплексом. И
  часто, в какие-то кру­тые минуты жизни и в детском доме, и на флоте, и даже
  в университете -- на злополучном собрании, где он оказался неправедным
  судьей над своим од­нокашником Гиреем, например, -- он как бы ожидал подлого
  вопроса: "А кто ваши-то родители? Враги народа? Реабилитированы? Может,
  реабилитированы заодно со всеми, а может, опять же по ошибке?"
   Услышь он такой гнусный вопрос, вряд ли с твердым убеждением дал бы
  достойную отповедь любопытному, если б такой нашелся. В те времена об этом
  -- ни о правых, ни о виноватых -- говорить было не принято, и не говорили,
  да и сами вер­нувшиеся из лагерей без повода и всякому об этом не
  рассказывали. Оттого и он, Амирхан Азларханов, в ту ночь не сказал шоферу,
  что, может, в таких лагерях погибли и его родители. Но та ночь не прошла для
  него бесследно, он почувствовал не­одолимое желание побывать в бывшем лагере
  снова, пройти по этим "улицам", постоять на плацу, за­глянуть в землянку,
  пройти коридором развалива­ющегося трухлявого барака -- сделать хоть
  несколько шагов по возможному следу родителей. И однажды, возвращаясь из
  райцентра, купил на базаре охапку простеньких астр. Шоферу