рвого года университетской жизни
  -- собранием и пожаром в акмолинской степи, прошло всего два месяца, и то, и
  другое всколыхнуло, обожгло душу Амирхана. Глядя на охваченный пламенем
  барак в ночной степи, он еще не осознавал, что навсегда избавился от
  комплекса ущербности; но чуть позже он поймет, что сжег его на том
  вытоптанном плацу, и уже больше никогда не будет испытывать страха перед
  анкетами и графой "родители". Он заметит, что его откровенность в этом плане
  еще долгие годы станет смущать и настораживать многих, но это уже его не
  собьет с позиции и, наоборот, словно рентгеном просветит человека,
  вздрогнувшего от такой записи в анкете или в биографии.
   Здесь, в казахстанских степях, где Амирхан с товарищами строил овечьи
  кошары для совхоза "Жаножол" -- "Новый путь", два этих события, ка­залось
  бы, разных, не имеющих друг к другу никакого отношения, дали толчок к
  размышлениям о времени, о судьбе своих родителей, о себе, о своем месте в
  этом непростом во все времена че­ловеческом мире. Вспоминая суд над Гиреем,
  своим однофамильцем, -- а про себя он иначе то собрание и не называл, и в
  комитете комсомола в разговорах мелькало слово "суд", и в деканате оно
  проскаль­зывало не раз, -- он думал теперь: а что, если и в отношении его
  родителей все было предопределено заранее, приговор вынесли без суда и
  следствия, без права на защиту. И кто же были те судьи? Убеленные сединами и
  умудренные жизнью люди, отягощенные званиями и академическим образова­нием,
  для