Но сногсшибательные новости, вызывавшие оживленное обсуждение в
  чайханах, и вообще тайная жизнь необычного города, о которой прокурор знал,
  а иногда догадывался благодаря опыту, не трогали в его душе каких-то главных
  струн. Нет, он не был равнодушен к тому, что видел или знал, в нем не
  удалось убить главное -- гражданина, даже в минуты отчаяния он не говорил:
  это не мое дело, меня не касается. Просто после двух инфарктов он берег не
  себя, а время, отпущенное ему; из по­следнего инфаркта он выкарабкался
  чудом, благо­даря прежнему сибирскому здоровью.
   Да и что он мог сделать? Писать? Кому? Он знал, что редко какое,
  письмо, адресованное в верха, может одолеть границы области или республики.
  Какая-то тайная рука, не подвластная закону, пе­рекрывала дорогу кричащим о
  боли, о несправедливости конвертам. И немудрено, если повсюду на­саждались
  люди, у которых за версту на физиономии читалось: "Чего изволите?", если
  приказы первого даже на уровне захолустного района выполнялись
  беспрекословно, какими бы беззаконными они ни казались. А если и доходило
  что-то наверх, то оттуда же и возвращалось к тому, на кого жаловались, с
  пометкой: "Разберитесь!" И разбирались, перетря­хивая историю жизни автора
  письма с ясельного возраста до наших дней, а если она оказывалась чистой,
  как родниковая вода, то принимались за родню до седьмого колена и, конечно,
  в жизни, зарегламентированной до предела инструкциями, постановлениями,
  указами, принятыми во времена царя Гороха, где