с Артуром
  Александровичем, он признался себе и в другом -- что знает жизнь куда
  абстрактнее, чем Шубарин и Файзиев: не знал ее толком, когда был областным
  прокурором, не узнал ее как следует и в последние четыре года. Почему он так
  решил? Да потому, что еще в бытность его областным про­курором уже поступали
  сигналы о набирающих силу артельщиках, цеховиках, хозяевах подпольной
  эко­номики, об их влиянии в округе, но он вместе с другими отмахивался от
  этих проблем, не считая их серьезными, как отмахивались, когда заходил
  разговор об организованной преступности, нарко­мании, проституции,
  сращивании преступности с законом.
   За демагогическими фразами -- "у нас этого не может быть" или "у нас
  нет социальных причин для подобного рода преступлений" -- проглядел
  ре­альную жизнь и сейчас откровенно признавался себе в этом.
   Да и как не признаться, если, едва столкнувшись, даже еще не войдя в
  курс дела, прокурор уже по­чувствовал, каким огромным влиянием обладает тот
  же Артур Александрович.
   Только заикнулся о номере на четвертом этаже, дежурная расплылась в
  улыбке, и минуты не держала у окошка, лишь глянула в паспорт.
   Позвонил в жэк по поводу обмена квартиры -- там тоже были предельно
  внимательны, все реша­лось заочно и быстро.
   А на торговой базе сам директор водил из склада в склад, показывая
  дефицит из самых потаенных углов. И все потому, что упоминалась, как
  волшеб­ный "сезам", фамилия Артура Александровича. Мог ли он считать себя
  знающим