овно
  прикоснулся к чему-то дорогому, заветно­му. -- Есть две картины Сальвадоре
  Розе -- наверное, они попали сюда во время войны, с беженцами, а может, еще
  раньше, до революции. Правда, боль­шинство картин -- неизвестных мастеров,
  хотя есть пять полотен Николая Ге, -- ведь его дочь закончила в Ташкенте
  гимназию. Я бы с удовольствием при­гласил экспертов, наверное, многое бы
  прояснилось, так ведь нельзя, все держится в тайне, взаперти, как у вора. Я
  даже не могу совершить жест бла­готворительности и перечислить крупную
  сумму, ска­жем детдому; не могу ничего завещать после себя открыто, а
  анонимно не хочется, душа не лежит -- мне ничего легко не доставалось. А вы
  говорите: страсть к накопительству. Ничего я не коплю! Я работаю, а деньги
  множатся сами собой, и уйти от дела нет сил: я запустил машину, а она не
  отпускает меня, заколдованный круг -- не вырваться. Я знаю, изменись что в
  стране, я пойду под вышку, под расстрел, знакома мне такая статья: "Хищения
  в особо крупных размерах".
   Не хочу хвалиться, но я не боюсь ответствен­ности, потому что
  воспринимаю возмездие как плату за реализацию своих творческих возможностей,
  за что часто расплачивались жизнью -- такова судьба многих незаурядных
  людей.
   Странно, но в этих словах прокурор не уловил наигрыша. Неужели он и в
  самом деле искренне верит в то, что говорит, думал Азларханов. Послу­шать,
  так более рачительного отца-благодетеля и нет в крае. Шубарин продолжал:
   -- Обидно только вот за что: ведь ничего в жизни