неизвестных Азларханову людей -- одни мужчины.
   Проходя на указанное Адиком место, Амирхан Даутович увидел на стене
  большую цветную фото­графию Ларисы, наверное, переснятую из первого альбома,
  -- она улыбалась на фоне медресе в Куня-Ургенче, -- снимок этот очень
  нравился самой Ла­рисе. Угол фотографии перехватывала черная муа­ровая лента
  с датами: 1940-1978. О скорбном дне напоминало и множество роз, все только
  белые; высокие хрустальные вазы под цветами, наверняка доставленные Икрамом
  Махмудовичем на время из магазина, тоже были перетянуты черными лентами,
  завязанными в кокетливые банты.
   Артур Александрович, поправляющий цветы в напольных вазах у входа, сел
  на свое место по­следним во главе стола; слева от него оказался Азларханов,
  справа Икрам Махмудович. За время общения с Шубариным прокурор привык к
  хорошо сервированным столам, но этот удивлял роскошью -- чувствовалось, что
  Файзиев перетряс не одну спецбазу; ножи-вилки-бокалы вряд ли были казенные
  -- опять же, наверное, Файзиев постарался: то ли из дома привез, а может, и
  с какой-нибудь обкомовской дачи или резиденции позаимствовал на время.
  Амирхан Даутович как-то слышал за обедом, что Георгади, как человек
  европейского воспитания, предпочитает столовое серебро и тяжелый голубой
  хрусталь -- может, добро из его запасников? И все это организовано в память
  Ларисы? Зачем ей было бы все это?..
   Сидели, как на больших приемах, свободно -- громадный стол позволял, и
  от этого создавалось ощущение вроде бы официальности,