ти, строгости -- впрочем,
  как давно заметил прокурор, некая чопорность была в духе Шубарина, а он и
  правил бал. Имел Артур Александрович слабость, может, опять же
  наследственную или скорее русскую: любил он застолья, любил угощать,
  принимать гостей, хотя бражником не был.
   Адику сегодня помогали еще два официанта, и по какому-то неуловимому
  знаку Артура Алек­сандровича они быстро разлили водку и коньяк -- вероятно,
  знали, кто чему отдает предпочтение.
   Шубарин встал и попросил минутой молчания почтить память той, ради
  которой они сегодня здесь собрались. Потом он стал говорить о Ларисе
  Пав­ловне, наверное, адресуясь прежде всего к тем не­скольким мужчинам за
  столом, что были незнакомы прокурору. Говорил долго -- он действительно знал
  о ней немало... Упомянул события, подзабытые и самим прокурором. Память
  незаметно унесла Амирхана Даутовича в минувшие счастливые дни, и он перестал
  слушать Артура Александровича. Он не отрывал глаз от портрета жены,
  висевшего прямо над головой Коста... Мелькнула мысль, что ведь это первые
  многолюдные поминки Ларисы -- все прошлые годы он поминал ее один, и годы
  выпадали один безрадостнее другого, единственным утешени­ем ему служило то,
  что хоть успел, не оставил ее могилу безымянной.
   Амирхан Даутович благодарным взглядом потя­нулся к братьям Григорянам,
  поставившим памят­ник Ларисе, -- братья, не сводя глаз с Артура
  Алек­сандровича, внимательно слушали взволнованную речь. И когда все подняли
  рюмки, Амирхан