тович тоже выпил коньяку. Потом слово взял про­курор
  Хаитов -- он говорил о трагической судьбе Ларисы, которую хорошо знал,
  говорил о доле, вы­павшей Амирхану Даутовичу, о том, с каким муж­ским
  достоинством нес он свой крест. Слушая вы­ступавших одного за другим Икрама
  Махмудовича, братьев Григорянов, старого бухгалтера Кима, про­курор вдруг
  ощутил, какой волшебной магией об­ладает целенаправленное, страстное
  слово... Скажи сейчас Артур Александрович, что нужно тут же встать и пойти
  врукопашную на Бекходжаевых, вряд ли кто уклонился бы, не говоря уже о том,
  чтобы усомниться душой в необходимости такого шага. Какой дух братства,
  единства, жертвенности витал над столом! И создал эту атмосферу Шубарин.
   Собираясь на поминки, Амирхан Даутович никак не предполагал, что увидит
  такое сострадание сво­ему горю, услышит столько искренних слов сочув­ствия,
  взволнованные заверения в том, что он всегда может положиться на них,
  сидящих за столом, в борьбе со своими недругами, сгубившими его жену. Не
  рассчитывал он и пить более одной-двух рюмок армянского коньяка "Ахтамар",
  любимого Икрамом Махмудовичем, главным администратором по части достать --
  столы были тесно уставлены бутылками, но как можно было отказаться, если
  обращались к тебе с такими трогательными словами и заве­рениями.
   Взволнованные речи не мешали бесшумным офи­циантам без устали сновать
  взад-вперед, меняя хо­лодные закуски на горячие, одни деликатесы на другие,
  выставлять все новые и новые батареи ох­лажденного