скусствоведы, ему уда­лось побывать с женой на двух из трех ее зару­бежных
  выставках -- в Цюрихе и Стокгольме. Ко­нечно, он ездил туда по туристической
  путевке, но главное, он был рядом, мог помочь, поддержать, он был свидетелем
  ее успеха, видел ее необыкно­венно счастливой, и позже не раз благодарил
  судьбу за то, что она предоставила ему такую возможность.
   Наверное, Амирхан Даутович любил альбомы, изданные в Москве, еще
  потому, что хоть и при­езжала съемочная группа с осветителями, с десятком
  чемоданов всякой аппаратуры, лучшие снимки все-таки были сделаны самой
  Ларисой. Когда она стала бывать за границей, обзавелась и японской и
  за­падногерманской камерами, и все деньги в поездках тратила на фотобумагу и
  реактивы. Снимков она делала много: снимала и на рассвете, и на закате, и в
  ослепляющий полдень, и никогда не снимала дома без него, -- помогая, он
  понимал ее без слов. Оттого ему была дорога каждая фотография в аль­боме, он
  помнил, как они рождались.
   Были в их домашней коллекции и присутство­вали в этих альбомах такие
  вещи, что дарили ему лично, зная, что жена, да и сам прокурор увлечены столь
  странным, на местный взгляд, делом, как собирание керамики. Понятно бы --
  старинное се­ребро, хрусталь, бронза, ковры ручной работы, все то, что
  имеет, так сказать, материальную ценность, а тут -- черепки... Дарили часто
  от сердца, объясняя этот жест своим долгом помочь популяризации
  на­циональной керамики. Отказывался принять -- оби­жались: на что, мол,
  человеку