ь времени на
  пе­реписку, а аккуратно вырезал их и сложил в "дип­ломат", где уже
  находились его юридические ис­следования, к которым он не притрагивался с
  того дня, как познакомился с артельщиками.
   "Дипломат" быстро заполнялся разными бума­гами, выписками, приказами,
  которые Амирхан Да­утович загодя отметил в делах, а сейчас, возвра­щаясь к
  ним по второму кругу, просто изымал их. Отыскивая какую-то бумажку, бывший
  прокурор на­ткнулся в столе на диктофон, который толком не использовал, хотя
  оценил его достоинства сразу. И вдруг он представил себя исповедующимся
  перед незнакомым человеком; картина эта не совсем по­нравилась ему, и он
  решил сделать это сейчас, наедине с собой, настроение у него было самым что
  ни на есть исповедальным. Он зарядил новую кассету и стал потихоньку, не
  спеша наговаривать события своей жизни с того давнего августовского дня,
  пять лет назад, когда убили его жену. Девяносто минут пролетели незаметно,
  он не успел даже до­браться до бюро обкома, где Бекходжаевы лишили его
  должности прокурора. К двум часам он успел записать еще одну кассету, и в
  ней не дошел до знакомства с Шубариным, хотя рассказывал о со­бытиях, уже
  происходивших в "Лас-Вегасе".
   Время от времени он останавливал диктофон и подолгу сидел в раздумье,
  потому что всплывала неотвязная мысль: куда бежать? В Москву или в Ташкент?
  Но однозначного ответа пока не находил. На обед он пешком отправился в
  "Лидо". Икрам Махмудович уже был за столом, он наверняка наде­ялся встретить
  тут