влять наперед себя нас, простых людей? Не по
  совести это. Поняли бы меня сегодня на суде, если б я вдруг встал и выложил
  все то, что вы так ладно придумали? Мой дед, мой отец жили под
  Бекходжаевыми, и я живу под Суюном Бекходжаевым, и дети мои, как я увидел
  сегодня, будут жить под Анваром Бекходжаевым, а пока, как мне их прокормить,
  а у меня их шестеро, зависит только от председателя. И я должен встать на
  дороге Анвара Бекходжаева? Да вы понимаете, чего вы хотите? Ладно, пусть я,
  по-вашему, человек слабый, безвольный, трус, как вам будет угодно, но я
  клянусь вам, здесь вы не найдете ни одного человека, который поступил бы
  так, как вы добиваетесь. И не вините строго нас -- ни меня, ни других,
  наведите между собой, наверху, порядок, покажите нам другой, действительно
  народный суд, тогда, может, и мы поднимемся, скажем свое слово правды. А
  сейчас уходите.
   Джураев нехотя поднялся и, не попрощавшись, двинулся к выходу. Не
  успела захлопнуться за ним тяжелая дверь в высоком дувале, как тотчас погас
  во дворе свет, и растерянный капитан остался в кромешной тьме. Он долго
  стоял, облокотившись о дувал. Он был подавлен. Когда-то он думал, что
  покорность народа -- благо. Сейчас, выйдя со двора Сунната-ака, он понял,
  что это беда.
  
  
   2
  
   С самого утра моросил дождь, не прекращался ни на минуту. Амирхан
  Даутович, подъехав к клад­бищу, оставил машину внизу у дороги, а на
  кладбищенские холмы поднялся пешком. Шофер на­помнил ему про зонт,