арханов подумал: есть в этом что-то оскорбляющее память Ларисы. Он даже
  шляпу оставил в машине -- нелепым казался ему жест: подойдя к могиле, снять
  шляпу, а затем вновь ее надеть.
   Затяжные осенние дожди размыли холмик, тя­желая желтая глина просела --
  следовало бы под­сыпать. На фанерном щите в изголовье можно было разобрать
  только цифры, написанные фломастером, остальное слизали дожди: "1940 --
  1978" -- годы, отпущенные судьбой его жене. Там же, на завалившемся вправо
  щите, висели еще два жестяных венка с истлевшими черными лен­тами --
  наверное, от прокуратуры и музея. "До чего убого, казенно, -- с тоской
  подумал Амирхан Даутович. -- И при жизни мало что успеваем дать че­ловеку, а
  такие кладбища -- насмешка над па­мятью". И тут он на миг представил, как
  мотался, искал, клянчил, заказывая гроб, Эркин Джураев, как, может быть,
  потом сколачивали из досок ка­кого-нибудь отслужившего забора или сарая...
  Он так ясно увидел эту картину, как хоронили Ларису, что неожиданно заплакал
  -- в первый раз с того проклятого утра, когда ему сообщили, что Ларисы
  больше нет...
   Среди всей этой убогости, грязи, заброшенности слова казались
  неуместными, и Амирхан Даутович так ничего и не сказал жене на их горьком
  свидании, молча побрел к выходу. Погруженный в свои мысли, он не замечал ни
  дождя, ни того, что уже сильно промок.
   Недалеко от выхода с кладбища он вдруг по­скользнулся на мокрой глине,
  нелепо взмахнул ру­ками и упал. Встал -- и упал снова. Но во второй раз не
  поднялся,