нялся, почувствовал, как сердце его зна­комо подкатилось к горлу, и с
  неожиданным об­легчением обреченно подумал: "Ну, вот и все, конец! Прости,
  милая, что не защитил, не уберег... не покарал твоего убийцу. Прости за
  пошлость же­лезных венков, за фанерный щит без имени... Про­сти, что в
  последние твои часы на земле не был рядом с тобой и в твоей могиле нет
  горсти моей земли...".
   На миг он представил холодные ветреные ночи на этих холмах и как гремят
  у изголовья, тревожа ее покой, ржавые венки, и от бессилия что-либо изменить
  заплакал снова. Потом он, как ему по­казалось, закричал: "Нет!!" -- и из
  последних сил пополз к выходу. Он просил у судьбы месяц, только месяц, чтобы
  не осталась на земле безымянной могила его любимой жены. Это последнее
  жела­ние -- выжить сейчас во что бы то ни стало -- на­верное, и спасло его.
   Моросил дождь, сгущались сумерки, по разбитой машинами и повозками
  грязной дороге у пустын­ного кладбища полз человек -- ему необходимо было
  выжить.
   Шофер, задремавший в тепле машины, очнул­ся -- кладбище на горе
  потонуло во тьме, ни единого огонька, и тишина кругом, только шелест
  дождевых струй. Он понял, что с прокурором что-то случилось. Привычным
  жестом потрогал в кармане куртки тя­желый пистолет и бегом кинулся к
  кладбищу. У самого выхода наткнулся на Амирхана Даутовича, быстро нащупал
  пульс, не медля поднял прокурора и понес его к машине.
   И снова реанимационная палата, затем кардио­логическое отделение
  областной