ницы, где его лечили и от тяжелой пневмонии, -- еще два месяца
  между жизнью и смертью. Через месяц, когда уже пускали посетителей, он
  попросил, чтобы к нему заглянул начальник городского отдела ОБХСС. За все
  годы своей работы прокурором Амирхан Да­утович никогда не обращался к тому
  ни с какой просьбой, хотя хорошо знал, какими безгранич­ными возможностями
  располагал этот тщедушный человек по прозвищу Гобсек, занимавший свой пост
  лет двадцать. Начальник отдела пришел к Амирхану Даутовичу в тот же день, и
  не без опаски. Может, какая-нибудь со знанием написанная ано­нимка
  поступила, думал он, но после первых же слов больного облегченно вздохнул:
  просьба про­курора выглядела пустяком, и он был рад, что представился случай
  услужить самому неподкуп­ному Азларханову.
   На другой день в палату провели двух молодых людей, по внешности
  братьев; это, как оказалось, и были известные в городе мастера, братья
  Гри­горяны. Держались оба с достоинством, больному выказали подобающее
  уважение; сразу поняли, что прокурору сегодня хуже, и оттого слушали его не
  перебивая.
   -- Наверное, вам уже объяснили, зачем я по­просил вас прийти?
   Братья молча кивнули.
   -- У меня нет никаких планов, никаких поже­ланий. Я очень надеюсь на
  ваш вкус, ваше мастерство, ваш талант. Одно могу сказать вам, как мужчинам:
  я очень любил ее... -- И Амирхан Даутович протянул им фотографии Ларисы
  Павлов­ны.
   -- Мы хорошо ее знали, и она нас знала -- мы ведь скульпторы, да вот
  как сложилась жизнь...