а-то, он отправился в
  обком, чтобы доложить, что приступает к своим обязанностям, и больше уже в
  тот день в прокуратуре не появлялся.
   По дороге в обком он думал о своем сейфе -- там лежали его знаменитые
  амбарные книги, на каждый район в отдельности. В том, что они на месте, он
  не сомневался, но вот касались ли их чужие руки, как касались все эти месяцы
  его чай­ников, пиал, стаканов, полотенец, утверждать одно­значно он не мог,
  потому что знал по крайней мере трех человек в городе, кому по силам был и
  более серьезный шифр сейфа, а если бы кто и поостерегся привлекать местного
  человека, мастеров подобных дел немало имелось в исправительно-тру­довых
  лагерях -- их в области было несколько, и полковник Иргашев, конечно, мог
  доставить оттуда любого.
   И в обкоме, и в прокуратуре Амирхан Даутович выслушал немало
  соболезнований по поводу без­временной смерти жены -- со многими с того
  зло­получного дня в конце августа прошлого года он виделся впервые.
  Соболезновали искренне: знали Ла­рису Павловну, знали отношение Амирхана
  Даутовича к ней, да и сама жизнь Азларханова после гибели жены -- из
  больницы в больницу, из инфар­кта в инфаркт, из реанимации в реанимацию --
  не могла не вызвать сочувствия. Даже внешний вид прокурора, поседевшего,
  постаревшего на много лет, поникшего от болезней, напоминал о трагедии,
  пе­ренесенной этим человеком. Никто, с кем он об­щался в эти дни, ни разу не
  обмолвился ни о суде, ни об обстоятельствах смерти Ларисы, и про­курор
  уяснил