убийцу -- этим мы выполнили долг свой и перед
  памятью Ларисы Павловны, и перед вами и успокоили общественность, которая
  вряд ли простила бы органам правопорядка промедление и проволочку в таком
  шумном деле.
   Какие только слухи не ходили по городу, и мне десятки раз и лично, и по
  телефону приходилось объяснять людям, что вы живы и вот-вот появитесь на
  работе. Вот в такой нервной обстановке нам пришлось работать в ваше
  отсутствие. -- И тут, не­сколько замявшись, он перешел к тому, ради чего и
  затеял этот разговор: -- И вот теперь, когда мы видим вас в здравии и
  радуемся вашему возвра­щению в строй, надеясь, что ваша душа хоть не­много
  успокоилась, мы узнаем, что вы бы хотели вновь вернуться к делу об убийстве
  вашей жены. Конечно, поймите меня правильно, вы вольны этого требовать, но
  это может худшим образом отразиться на вашем здоровье, на вашей работе, не
  говоря уже о том, что вновь всколыхнется общественное мнение, начнутся
  нежелательные пересуды, слухи. Неизве­стно, чего вы добьетесь, а шума будет
  много, это уж точно... Так что, уважаемый Амирхан Даутович, я думаю, что
  вашу просьбу о пересмотре дела вряд ли поддержат и поймут. Но это, так
  сказать, мое личное мнение, и, пожалуйста, не сочтите этот то­варищеский
  разговор как вмешательство в вашу лич­ную жизнь и тем более в компетенцию
  прокурора.
   Амирхан Даутович слушал молча, не перебивая, -- он сразу понял, что
  завотделом говорит по чьему-то поручению, это чувствовалось, он тяготился
  возло­женной на него