с неуемным тщеславием жены
  товарища Азларханова, и в лучах этой славы, как я знаю, любил покра­соваться
  и сам товарищ прокурор. Партийной не­скромностью я считаю и то, что он
  дважды сопро­вождал жену в ее зарубежных поездках. Сегодня, когда была
  названа сумма в сто пятьдесят тысяч, я понял, наконец, объяснил для себя ее
  действи­тельно неуемную энергию, подвижничество. Убежден, ею двигали только
  тщеславие и корысть -- это отчасти и привело ее к гибели...
   Прокурор, хладнокровно выслушавший всех вы­ступающих, неожиданно
  вскочил с места.
   -- Прекратите свои подлые измышления, това­рищ Бекходжаев, и не
  касайтесь грязными руками имени моей жены, иначе я... -- Амирхан Даутович,
  как тогда, в день задержания преступников, вышел из-за стола и, не помня
  себя, угрожающе двинулся на Бекходжаева.
   Такое на бюро обкома случилось впервые, и дядя Анвара Бекходжаева
  взвизгнул от страха точно так же, как некогда племянник. Прокурора под руки
  вывели из кабинета секретаря обкома, где проходило бюро, и заседание
  закончилось уже без него.
   Бюро обкома началось во второй половине дня; когда Амирхан Даутович
  покинул приемную, рабо­чий день в старинном особняке давно закончился, и он
  брел по пустым, гулким коридорам, спускался по устланной коврами лестнице,
  не встречая ни еди­ного человека. Между вторым и третьим этажом у Амирхана
  Даутовича снова прихватило сердце, и он, присев прямо на ступеньке лестницы,
  принял нит­роглицерин. Нашел в себе силы подняться только потому,