еными
  толчками кровь через виски: грум-грум, грум-грум, грум-грум... Ноги еще
  хранили то ощущение невероятной легкости, с которой они бросили через окоп
  ставшее невесомым тело. Руки же, наоборот, налились горячим свинцом и
  продолжали сжимать винтовку, от штыка которой, через бешено пульсирующие
  пальцы, прямо в душу прошел мягкий хруст разрываемой металлом человеческой
  плоти. А капелька пота, скатившаяся со лба в уголок губ, вновь принесла с
  собой тот страшный, упоительный запах-вкус, что каждый раз багровым хмелем
  ударял в голову, наполняя все существо диким первобытным возбуждением:
   - Я убил Его! И я жив!
   Винтовка была мосинской трехлинейкой. Той самой, с которой шагали
  революционные солдаты и матросы по страницам "Букваря", и поднимались в
  атаку красноармейцы в кинохронике Великой Отечественной.
   А у Него был карабин. Черный, короткий, с плоским штыком. Его мундир
  был похож на форму немецких солдат. Но ни витых погон, ни орлов, ни крестов
  Виктор не помнил. Просто китель. С карманами на груди. В левый нагрудный
  карман и входил длинный, четырехгранный штык трехлинейки, когда Он вдруг
  растерянно опускал свой карабин и начинал судорожно шарить рукой по
  подсумкам с обоймами.
  
   Виктор встал с кровати и, покачиваясь, босиком прошлепал в ванную.
  Ополоснул ледяной водой пылающее лицо, но не стал его вытирать, а,
  запрокинув голову и прикрыв глаза,