, отвернув лицо. Но слезы
  все же хлынули ручьем и она, резко поднявшись, убежала назад, в здание.
   - Что с ней? Новенькая, не привыкла еще? - растерянно спросил Шопен у
  курившего рядом и слышавшего разговор солдатика-санитара.
   - О-ох, блин, прямое попадание! - то ли осуждающе, то ли сочувствующе
  протянул тот. - Ее саму в январе ранило. Когда ребят из под минометного
  обстрела вытаскивала. Весь живот посекло. Заштопать - заштопали, а какая там
  пластика, в подвале, при свечках? И детей у нее теперь не будет. Муж узнал,
  бросил. А Михалыч, наш главный, его выгнал. Говорит, врачей я себе еще
  найду, лишь бы людьми были. Он здесь у нас же служил...- пояснил
  словоохотливый информатор, и добавил смачно, - к-козел!
   Шопен поднялся, почти бегом направился вслед за медсестрой. Та стояла в
  конце коридора, у окна. Она уже не плакала, но все еще судорожно вздрагивала
  от задавленных всхлипов.
   Шопен прижал ее к себе, погладил по голове.
   - Прости, сестренка. Я ж не знал.
   - Ладно, ты-то здесь причем? - вытирая ладошкой остатки слез,
  попыталась улыбнуться она. - Просто никак не привыкну, что я уже не женщина,
  а так... камбала потрошенная. Только для временных удовольствий.
   - Вот дурища! - Внезапно рассердился Шопен. - Ты на себя в зеркало
  давно в последний раз глядела? Да еще не один тебе ноги целовать будет. И на
  шрамы твои молиться, если он мужик, а не гандон штопанный, как твой