ворилось, у
  нас - курорт. Как Майкопской бригаде досталось, или десантуре с вэвэшниками,
  которых в декабре-январе вводили, нам и в страшном сне не приснится, -
  серьезно отвечает Шопен.
   Серега, что-то вспоминая, печально головой качает.
  
   Из рации Шопена чужой голос доносится.
   - Э, Шопен! Как здоровье у твоих друзей? Хорошо мы вас сегодня
  потрепали?
   - Нашел чем гордиться! Крутых из себя строите, а сами только из-за угла
  убивать умеете. Какой идиот эти перемирия выдумывает?! Давно бы уже вас
  задавили.
   - Почему идиот? Умные люди придумывают. Деньги хорошие зарабатывают...
   - А чего ты сегодня так поздно на нашу волну влез? Раньше слово сказать
  не давали...
   - Да так, послушать хотелось, как ты своими командуешь.
   - Ну и как?
   - Ничего, маленько умеешь воевать. Только людей своих не жалеешь. Зачем
  на такие серьезные дела пацанов посылать, а? Как теперь их трупы забирать
  будешь? Или собакам оставишь? Мы своих не бросаем...
   - Ты о чем? Мои все на месте.
   - Э-э-э, командир называется... А трое, которых ты мне в тыл посылал?
  Или это не твои, забрели откуда-то?
   - Кто? - Шопен обводит взглядом братишек-командиров.
  
   Снова рация заговорила:
   - Лейтенант Горяченко Николай Иванович... Храбрый был лейтенант,
  уважаю. Так, - шелест в рации, - рядовой Тюрин...
   Грохот возле стола: командир бамовцев, побледнев, вскочил, стул уронил.
   - Седьмой пост! Угловой. Как