зык не повернулся попрекнуть его, и без
  того - горе у человека. Да и что ему было: на цепь джигитов своих посадить,
  не пускать? Так они бы с цепью ушли, а его самого не то, что за командира,
  за человека считать бы перестали.
   - Держись, брат, - отвечаю, - и давай ко мне. Думать будем. Только
  Дубину с собой не бери. Видеть его не могу.
   Приехал Магомед ко мне, уже темно было. Вошел в вагончик, я его даже не
  узнал сразу. Лицо серое, глаза ввалились. За несколько часов высох весь,
  будто месяц не кормили. Стал он рассказывать.
   Приехал к ним на блок пастух. Он постоянно возле границы со своими
  баранами мотается. У пастуха - УАЗик четыреста пятьдесят второй, как "скорая
  помощь", мы их "таблетками" называли. Рассказал, что явились к нему трое
  боевиков вооруженных, велели передать условия: пятьдесят тысяч долларов за
  всех четверых. Иначе, мол, получим только головы отрезанные. Вид у этого
  бараньего командира напуганный был. Но, может, и прикидывался он. Вполне мог
  быть с бандитами в доле, наводчиком, да посредником подрабатывать. А мог и
  не быть. Шайтан их там разберет.
   Переночевал Магомед у меня. А с раннего утра мы в райцентр махнули и на
  телефон сели. Когда в Грозном переговоры шли, я со своими ребятами Масхадова
  сопровождал. Кое-кого из его личной охраны знаю. И сумел в этот раз через
  них до самого Масхадова дозвониться. Тот уже в курсе дела был. Сказал
  коротко, как отрезал: