- Кто?
   - Гельман. Весельчак и бездарь Мося Гельман.
   - Выходит, не зря?
   - Выпей, Данилов, мне трудно говорить с тобой трезвым. Ты меня не понимаешь.
   - Понимаю.
   - Но пить не станешь.
   - Не-а.
   - А я выпью.
   Ермолов наплескал себе еще три четверти, выпил разом, как воду.
   - Ты хоть понимаешь, отчего я тоскую?
   - Отчасти.
   Иван Кириллович покивал, как распряженный строевой конь.
   - Жизнь прошла. И - не состоялась. И пожалуйста, не спорь. Укатали меня.
   Или я сам себя укатал? Не знаю. - Ермолов тяжко вздохнул. - Дай-ка мне сигарету.
   Он закурил, закутался в дым, как одеяло, поднял лицо:
   - Ты знаешь, ребеночек, когда является в этот мир, орет - вот он я! Я - особенный! Я - неповторимый! Я - есть! А потом что? Он подрастает, а его тюк да тюк по темечку - не высовывайся, не горлань, не гордись... Вот и затихает человечек, а потом и навовсе - вязнет в интригах, чегой-то суетится по-мелкому, а на поверку - и не живет вовсе, долга своего перед природой и Богом не выправляет, так, пережидает жизнишку, будто время на автобусной остановке... А придет Суд, спросят: почто, раб Божий, талант в землю зарыл да дар свой бесценный - жизнь - на похоти и суесловия расточил? Что ответить? Что?
   А чтобы талант свой ощущать, нам беспокойство дано. Вроде смотришь - и все у человечка есть, и умен, и пригож, и достатком Бог не обошел, а ходит как в воду погруженный, и лето красное ему не в радость, и зима белая - в тоску и укоризну... Знать - ест его сомнение да тревога: дни лукавы, время как вода сквозь пальцы бежит, под солнышком сохнет... И вот ладони уже сухи и шершавы, и не вспомнить - а была ли вода та? Нет, не вспомнить.
  
  Глава 17
  
   Иван Кириллович сокрушенно помотал головой, налил себе еще, выпил. Олегу показалось, что на стуле