т страданий". Да. Страдания очищают душу. Вот только вопрос: для чего они ее очищают? Для новых, еще больших страданий? И людей более всего привлекает чужая боль, перенесенная Творцом в вечность?.. А наши полотна... Они остаются все так же белы и пусты, и сил хватает лишь на то, чтобы облечь свою бездарность в парадную золоченую раму...
   Иван Кириллович совсем поник. Когда он поднял голову, взгляд его был пустым, будто экран сломанного телеприемника.
   - Семь холстов... Ясных, как жизнь. Написанных в тысяча девятьсот шестьдесят третьем году... Сорок лет - в пропасть. Жизнь не удалась. - Он поднял лицо, искаженное страданием. - Ты понял, Данилов? Ты видишь расплату за предательство самого себя. Нет, когда я превратился из художника в маляра, я еще утешал себя тем, что отражаю свое сюртучное время... Сначала я еще пытался оживить полотна всполохами алого или беспредельностью синего... Тщетно.
   Обыденность сопротивляется жизни еще более неотвратимо, чем смерть. А серость... Серость вицмундиров оч-ч-чень скрашивалась переливом алых червонцев, сиренью четвертных и скромной охрой сотенных... А еще - мерцающим пурпуром вина, персиковыми телами женщин, горячностью бредового веселья... Ну да, мы веселились яростно и отрешенно, чтобы как можно реже возвращаться в мир сюртуков и ковровых дорожек... Вот странно, ведь дорожки были малиновые с зеленым, а всегда виделись тоже серыми... - Ермолов неподвижно застыл на табурете, устремив взгляд в пустоту, произнес горько:
   - Все было. Ничего не осталось. Ничего.
   Некоторое время он так и сидел, словно мятое изваяние, поднял нездешний взгляд на Олега, спросил:
   - Тебе снятся сны?
   - Снятся.
   - Что?
   - Океан. Песок. Смерч. Девушка. Полет.
   - Значит, ты счастлив. Только не подозреваешь об этом. - Он помолчал, добавил, снова