на сон.
   - Может быть, любовь - это и есть сон? Когда людям не нужно ни о чем говорить и ничего объяснять, когда они могут просто чувствовать друг друга так, словно они - единое?
   - Наверное.
   - Ты боишься?
   - Чего?
   - Что придется просыпаться?
   Олег промолчал. Даша вздохнула.
   - А я - боюсь. Как я этого боюсь! - Даша задумалась, взгляд застыл в одной точке, она махнула рукой:
   - К черту их всех! - наклонилась, подняла кружку с кофе, отхлебнула. - Совсем остыл. Теплый и горько-сладкий, как и мечталось.
   Будешь?
   - Обязательно.
   - Извини, Олег. Мне уже совсем-совсем пора.
   Он кивнул. Девушка соскочила с дивана, потянулась за халатом.
   - Подожди, не одевайся, - попросил он.
   - Я тебе нравлюсь?
   - Ты изумительна.
   - Ага. Только... Только не смотри на меня так.
   - Как?
   - Будто стараешься запомнить навсегда. Мы же не прощаемся, я не еду на целину, а ты - на север.
   - Откуда ты знаешь про целину?
   - Папа был. Да и песня: "Сиреневый туман над нами проплывает..." Я на секундочку под душ и сразу вернусь. Оставь мне капельку этого чудесного напитка, ладно? - Даша прыснула, наклонилась к нему, поцеловала. - И не грусти раньше грусти. Музыку послушай. - Она ткнула клавишу кассетника и исчезла в ванной.
   А дождь шумел и шумел за окном ровно и монотонно, и этот размеренный шум сливался с наполнившей комнату музыкой и стихами:
  
   Простите и сожгите этот бред.
   В моей усталой комнате вокзальной,
   В холодной раме, искренне печальный
   Мерцающий сиреневый букет.
   Из тлеющих по памяти углей,
   Из полночи, щемящей и тревожной,
   Из запахов волос, ресниц и кожи
   Соткал художник трепетность ветвей.
   А за стеной - сырая ночь плывет,
   Струится влага сквозь ладони листьев,