как ни назови, все - война.
   - Чужая, - процедил сквозь зубы Корнилов.
   - Запомни, технарь, на всю жизнь запомни, - тихо сказал Олег, глядя в глаза пленнику. - Чужой войны не бывает.
   Данилов вывел пленника из подъезда, так и не развязав рук: просто набросил на плечи длинный плащ. Они направились к покинутому красному "форду-эскорту".
   Все это наблюдал человечек с верхней площадки шестнадцатиэтажки. Он поднес к губам аппарат связи:
   - Объект захватил Корнилова.
   - Что?!
   В эфире повисло тягостное молчание.
   - Объект стопорим, только нежно. И - стираем. Для нашей игры он слишком шустр. Слишком.
   - Вас понял. Штатный вариант?
   - Нет. Действовать предельно нежно.
  
  Глава 26
  
   "Форд" мягко катил по мокрому, масляно отливающему асфальту. Корнилова Олег усадил рядом. Пленник, у которого еще в квартире проскальзывали в голосе истеричные нотки, теперь совершенно расклеился и поник. Глаза блестели, словно у лихорадочного больного, тело сотрясала заметная дрожь, а голос выдавал не просто волнение, а ужас. Данилов не забыл пристегнуть пассажира ремнем безопасности, опасаясь, как бы тот не выбросился на ходу, одержимый этим неконтролируемым страхом.
   Корнилов то начинал метаться, то - замирал, и глаза его становились почти безумными.
   - То, что вы хотите совершить, - сумасшествие, - обреченно повторял он в периоды просветления.
   - Да? - искренне удивился Данилов.
   - Самоубийство.
   - Оставим дискуссии об ошибках военных до окончания боевых действий, - устало отозвался Олег.
   - Я не военный. Я даже в армии никогда не служил.
   - Расслабься.
   - Я чувствую себя овцой. Связанной овцой. Для заклания.
   - Эх, технарь, лучше бы ты был гуманитарием. И гуманистом. Сидел бы сейчас за гербарием, листики перебирал. Или слюнявил