нечто. Наверное, из Киплинга. Повернись, умник.
   Двумя движениями Данилов распустил стягивающий запястья пленника ремень.
   Тот неловко развернулся на сиденье, замер, потирая затекшие пальцы:
   - Можно понять тех, кто вышел из заключения. Моя не свобода длилась недолго, а какой веер ощущений! Их - длится годами... Разве они готовы принять свободу? Нет, только волю! Свою волю над другими и - унижение всех, кто слабее... Как жаль... Я умру. Я чувствую, что умру. И мои дети даже не узнают, каким я был! Словно меня не было вовсе! Плохо жить, ничего не воплощая. И мне уже не научиться.
   - Прекрати кликушествовать, умник!
   - Это тебя не касается, герой. Для тебя я - никто. Как и ты для меня.
   Хотя... - Корнилов расхохотался, откинувшись на сиденье. - Ты можешь стать для меня всем, если застрелишь меня! Помнишь слова песни, герой? "Кто был ничем, тот станет всем!" Лучший способ стать самым значимым человеком в чьей-то жизни - это прервать ее! Сделаться палачом! - Нервный хохот прекратился так же быстро и неожиданно, как и начался: Корнилов закрыл исказившееся лицо ладонями, произнес сипло:
   - Господи, как страшно, когда любой может стать твоим палачом!
   Как страшно жить!
   Корнилов сник примороженным папоротником; Олег даже подосадовать не успел на кумарно-неуравновешенное поведение визави, как тот вскинулся, сузил глаза:
   - Почему ты меня развязал, герой?
   - Я добрый.
   - Врешь! Все люди злы!
   - Тебе очень не везло в жизни, умник.
   - А тебе везло, да? То-то ты катишь по ночному городу, не ведая куда и зачем! Ничего ты не найдешь, кроме пули! Покрытые кровью дороги ведут только в преисподнюю.
  
  Глава 27
  
   Черный, с тонированными зеркальными стеклами "крузер", громоздкий, несуразный, размерами походивший на школьный американский автобус,