атывает, - равнодушно произнес Саныч, потер переносицу. - А вообще... Чувствую я дурь какую-то во всем. Муть.
   - В смысле?
   - Подставной казачок этот Данилов. Засланный. Щас вся орава на него кинется, а как раз это кому-то и нужно. Не, не журналист он, точно.
   - Может, пройдусь за ним?
   - Сиди. Нам ведено не светиться. Вот и не будем. Сейчас коляску милицейскую дождемся, узнаем, кто конкретно дело возьмет - мало ли что, и - можно к шефу.
   - Скажешь ему, что мне сказал?
   - Зачем?
   - Ну, вообще.
   - Нечего умничать, когда не спрашивают. Начальство этого не любит. А материала для отчета у нас и так навалом.
   Данилов прошел проходной двор, еще один... Ни о чем он не думал. Странно, но в груди снова разлилась щемящая тоска, что только тронула утром душу, а вот теперь... И день как-то померк, и небо показалось неприлично ярким, и он вдруг почувствовал себя совершенно затерянным и в этом чужом городе, и в этой чужой стране, и на этой чужой планете...
   ...Так уже было когда-то. Он брел по африканскому бушу, коричневая пыль покрывала с головы до пят, запах выжженной солнцем травы к ночи становился терпким и густым, и к нему примешивались совершенно непостижимые для горожанина-европейца ароматы каких-то диковинных растений. Вечером жара спадала, и можно было двигаться дальше, на восток, ориентируясь по чужим звездам. Небо здесь было совсем другое; знакомые с детства созвездия остались далеко, у линии горизонта или за ним, и очертания их были иными. А когда солнце скрывалось за рваной поволокой зари, ночь наполнялась хохотом гиен, оранжевыми огоньками чужих настороженных глаз, ревом, вздохами и - новыми ароматами, неуловимыми днем, и такими яркими в густой фиолетово-черной ночи.
   ...Данилов брел по этому чужому пространству который день, голова тихо кружилась