ебенок растет с определенным созвучием в душе - созвучием собственного имени. Кто папу этой секс-дивы по фамилии Блудилин надоумил наречь родное чадо Лилианой - покрытая мраком тайна, а только девушка росла-росла и выросла - эдакой "гордостью стада": кроме одиозных форм, от которых тихо шалел низенький пузатый Фокий Лукич Бокун, он же - шеф, Лилиана имела полное "отсутствие наличия". То есть, кроме томного взгляда с поволокой и искреннего презрения ко всему, что меньше и тщедушнее, Лилиана была тупа. Тупа абсолютно, надежно и бесперспективно. Что и позволяло ей выполнять указания Фокия Лукича со рвением и без фантазий. Это при том, что еще она была мстительна, судачлива, по-мелкому склочна и хитра той непросчитываемой крестьянской хитростью, что так часто граничит с подлостью.
   - Это Блудилина, - услышал Олег ее высокое, чувственное сопрано.
   - Милейшая Лилиана, вас трудно не узнать.
   - Прекратите паясничать, Данилов, - поставила его на место Блудилина.
   - Я и не думал паясничать. Это было бы почти святотатством.
   - Вы в своем репертуаре, Данилов.
   - Каждый из людей "в своем репертуаре". Как только он пытается сыграть чужую партитуру, его ждет фиаско.
   Черная эбонитовая трубка разразилась тягомотной паузой. Молодая тиранша на том конце провода, по-видимому, мучительно размышляла: это выпад в ее адрес "или как"? И нужно ли этого умника снова ставить на место, на этот раз со всей "беспощадной геволюционной суговостью"? Впрочем, Лилиана, закончившая одиннадцатилетку три года тому и осилившая два курса педучилища, вряд ли постигла к своим субтильным двадцати с небольшим ленинскую премудрость; Данилов не был даже уверен, что она знает имя и отчество смещенного уже десяток лет со всех гранитных подножий вождя мирового пролетариата. А слово "фиаско" она вполне могла принять