азу. Не нашлась, констатировала:
   - Вот именно. И не надейтесь, что вас отправят "по собственному".
   - И что мне инкриминируют? Моральное разложение? Половую распущенность?
   - Негодяй!
   - Значит - политическую близорукость.
   - Умничать будете, вычищая общественные сортиры! Вам там самое место!
   - Если бы каждый знал, где ему место.
   - Хотите меня оскорбить?
   - Философствую.
   - Я вижу, вы приуныли? - злорадно поинтересовалась Лилиана.
   - Перспектива возни с дерьмом никого не обрадует. Впрочем, его там не больше, чем везде.
   - Вот и проверишь опытом, козел!
   Трубка запела коротенькими гудками. Преимущество телефона: последнее слово остается за тем, кто наглее. Впрочем, Олег давно перестал реагировать на такое вот ставшее привычным хамство: в джунглях, именуемых обществом, каких только тварей не водится. И все - божьи. Если не обнаружится обратное.
  
  Глава 10
  
   Первое, что делает "совок", заработав какие-то деньги, - начинает толстеть. Как тесто на дрожжах. Как правило, все, кроме кучки избранных, были лишены в детстве и юности "вкусной и здоровой" пищи; изобилие имелось на цветных иллюстрациях микояновских поваренных книг, и юные отпрыски рабочих, крестьян и трудовой интеллигенции, глотая слюни, любовались картинной сервировкой и - мечтали. Мечта советских беспризорников из "Республики ШКИД" - "нажраться от пуза" - так и осталась при разгуле демократии трепетной грезой большинства российских обывателей и их товарищей по несчастью из стран ближнего зарубежья; те же, что выбились из-под пяты парткомов, ЖЭКов и новоявленного "свободного рынка" - начали жрать. Много, часто и жирно.
   Фокий Лукич Бокун исключением не был. А потому после пятидесяти стал тучен, тяжел и одутловат. Да и советская еще карьера не способствовала поджарости: один