дежнее, друзья - опаснее. - Гриф неожиданно повернулся к Бокуну, спросил быстро:
   - Я ведь тебе друг?
   Тот не сумел подготовиться, лишь глубже втянул голову в плечи, опустил взгляд в поверхность стола и - кивнул.
   - Вот-вот, кивай. Но никогда не отвечай на такой вопрос утвердительно: ответ будет ложью, и ложь эта в глазах вопрошающего будет явной. Как говаривал старик Ришелье, предательство - лишь вопрос времени. Нет такого человека, которого другой не предал бы. И даже не ради денег, славы, удовольствий и уж подавно не по принуждению. Очень часто - по легкомыслию. Еще чаще - из зависти.
   Зависть - самое людское из всех человеческих качеств. И самое прогрессивное.
   Заставляет двигаться даже тех, кто ленив и нелюбопытен. - Гриф замолчал, застыл, устремив взгляд в себя, потом снова обратился к Бокуну:
   - Не переживай, Фока. Помнишь Влада и Эдика? Этих "братьев из ларца"? Они снова станут приносить тебе готовые хохмочки и примочки, тебе не будет даже нужды их читать.
   Можешь продолжать квасить. И переживать. И не беспокойся понапрасну: и Дидык, и Реймерс, и Раковский, и Головин, и остальные - люди слишком умные, чтобы грешить на тебя... Будку не наказывают за то, что оттуда лает собака. Так что - спи спокойно, друг. Хм... Звучит как эпитафия. Мрачно, но надежно.
   За время пространного монолога Грифа Бокун почти полностью справился с эмоциями. Лицо выглядело слегка помятым, но в целом он производил впечатление собранного, пусть и застегнутого на все пуговицы вицмундира, функционера. Он быстро, мельком взглянул на Грифа, произнес бесцветно и бесстрастно:
   - А что ты предполагаешь делать с Даниловым, Сергей Оттович?
   - Не беспокойся, Фока. - Если Гриф и был удивлен быстрой перемене, произошедшей с Бокуном, то виду не подал: так, принял к сведению. - События,