м: портреты вождей партии и правительства, героев соцтруда и знатных механизаторов, масштабные полотна типа "Трудовая вахта на Кержинском сталелитейном" снискали ему республиканскую госпремию, чины, регалии и деньги.
   Теперь он лепил из себя стоика.
   - Ты один? - спросил Ермолов, склонив голову набок.
   - Как Ленин в Разливе.
   - Угу. - Живописец угрюмо кивнул, обозрел обстановку, спросил хрипло:
   - Пьешь?
   - Прикладываюсь.
   - Угу.
   Ермолов так же, по-хозяйски, прошел на кухню, поморщил нос, озирая обычный беспорядок, выудил из безразмерных художнических шаровар склянку с коньяком, отыскал на столе стакан, привередливо оценил его чистоту на свет, снова поморшился, протер полотенцем, расплескал коньяк в него и в случившуюся здесь же пиалу, произнес нечто напоминающее и "твое здоровье", и "все там будем" и в три глотка опрокинул двухсотграммовый хрущевский в рот. Задумчиво пожевал губами, спросил запоздало:
   - Не отвлекаю?
   - Уже нет.
   - Тебя уволили. - Ермолов снова пожевал губами, уверенно резюмировал:
   - Это к лучшему. Ибо люди подлы и алчны.
   - Не все, - пожал плечами Олег.
   - Все. Даже твой покорный слуга. - Он вздохнул, глаза его подернулись слезливой поволокой... - Молодость уходит слишком быстро. Слишком. И когда приходит удача, она тебе уже не нужна. Как и успех. У человека не остается ничего, кроме прошлого. Вернее даже - горькой памяти о нем.
   - У некоторых остаются деньги.
   - Вот именно. Эти лукавые слуги норовят стать господами, но Творец не может позволить себе, служить двум господам. - Иван Кириллович вздохнул еще горестнее. - Другие - могут.
   - Что случилось, Кириллыч?
   - На аукционе в Лондоне продали мои картины. Серию картин.
   - Поздравляю.
   Ермолов налил себе еще, спросил:
   - Чего не