е пьешь?
   - Нет желания.
   - А из вежливости?
   - Из вежливости я тебя слушаю. - Несмотря на существенную разницу в возрасте, Данилов был с Ермоловым на "ты" по упорному настоянию последнего.
   - Мог бы и соврать.
   - Зачем?
   - Я не понимаю молодых. Вам совсем не знакома щепетильность.
   - Когда как. Да и не так уж я молод.
   - О да. Ты знаешь, сколько заплатили за семь моих полотен в Лондоне?
   Двести восемьдесят тысяч фунтов.
   - Я в этом профан. Это много или мало?
   - Что ты придуриваешься, Данилов? Это признание, ты понял?! Успех!
   Настоящий!
   - Еще раз поздравляю.
   Ермолов помрачнел, одним глотком прикончил полстакана:
   - Не мой успех. Чужой.
   - Почему?
   - Картины писал двадцатитрехлетний гений Ваня Ермолов. В одна тысяча девятьсот шестьдесят третьем году. Иван Кириллович Ермолов с его циррозом, запойным пьянством и прочими проблемами никому не нужен и не интересен. Он ничего не создал. И уже не создаст.
   - Это драма.
   - Иронизируешь? Ну-ну. Знаешь, человеку свойственно желать. Женщин, роскошь, хорошие вина, внимание, поклонение... Когда желания исчезают, он труп.
   Но вот в чем парадокс: удовлетворение этих самых желаний калечит человека еще пакостнее! Он становится, как это называют, "рабом приятной жизни". Ему противны и подвиг, и целеустремленность, ибо они нарушают гармонию суетного благолепия. А время, его время, уходит, не оставляя ничего по себе, кроме горечи несбывшегося. Ничего. Ничегошеньки. А если учесть, что впереди пустота и ночь...
   - Прекрати плакаться, Иван. Теперь ты богат.
   - Черта с два! Холсты увез мой однокашник Мося Гельман еще в семьдесят первом. Я не получу ни фунта. Люди алчны и подлы. Но... - Ермолов помолчал с полминуты, потом произнес тихо:
   - Он в меня верил.