ывал...
   Ритм музыки сменился, стал удаленно-грустным, закружили сухие осенние листья, налетевший ветер бросал их охапками, засыпая и зал, и подмостки, на которых замерла хрупкая девичья фигурка... Она стояла не шелохнувшись, в коротком пальто с капюшоном, а ветер вихрился у ее ног лиственными водоворотами... Сиренево-фиолетовые блики, путающиеся в высоких перистых облаках, напоминали о скорой зиме и о том, что так уже было когда-то...
   А потом - стало темно. По пустым подмосткам в затухающем фиолетовом свете носились клочья газет, колючий мусор поземки... Забытая кукла Петрушка застывше улыбалась раскрашенным лицом; синий колпачок с бубенчиками делал его похожим скорее на королевского шута или карточного джокера, чем на русскую игрушку; красная рубашка и синие атласные штанишки превратились в комок тряпья, и оттого улыбка Петрушки казалась бессмысленной и жутковатой в этом гаснущем мире... А потом не осталось ничего, кроме шума дождя...
   Свет забрезжил едва-едва, как и мелодия... Словно невесомые серебристо-лунные струйки полились откуда-то сверху, беззвучно падая на подмостки... Девушки, абсолютно нагие, плавно, как сквозь невидимую влагу, двигались по подиуму... Распушенные волосы, прозрачные шарфы, нисколько не укрывающие наготы... Прелестные тела словно парили над твердью темного зала, а лица... Губы, спекшиеся от сдерживаемой страсти, взгляды, одновременно растерянные и обращенные куда-то внутрь, легкий румянец на щеках... И - будто не существовало ничего, кроме этих горячих полураскрытых губ, кроме блестящих возбужденных глаз, кроме солнечного очарования тронутых золотистым загаром гибких тел, затерянных в мерцающем тумане забвения...
  
  ***
  
   ...Лена открыла глаза. Оконное стекло в дожде, а за ним - пробуждающийся серый и сонный день... И ей казалось, что день этот будет похож на все предшествующие, и снова