го тон выдавал такое абсолютное одиночество... И даже не важно, что у него была жена, двое уже выросших детей, несчетное количество денег... Наверное, при них он стал свободнее, но стал ли счастливее?.. Одинцовой стало стыдно.
   - Конечно интересны...
   И она вдруг поняла, что мужчина, как и она сама, давно не ищет ни веселых приключений, ни легких побед на "постельном фронте"; ему нужно было сочувствие, понимание, любовь... Как и ей... Вот только... За плечами у него было слишком много прожитого одиночества, слишком много всего, чем он не мог поделиться ни с кем, будь это друг (если таковые еще у него остались) или любимая... А значит... А значит, он так и останется одиноким, всегда, и не сумеет помочь ее одиночеству... Хм... Это что, и есть теперь "новое русское счастье" - жить с полными карманами денег и затаенной тоскою в глубине глаз?..
   А на сцене пел, аккомпанируя себе на гитаре, молодой совсем парень в светлой замшевой куртке, с длинными, чисто промытыми волосами, которые картинно падали на плечи... Не парень - просто рекламная картинка биошампуня "Джонсон и Джонсон". А пел - хорошо...
   Я порою кажусь себе старым - молчалив, одинок и строг.
   Двадцать три - ведь уже немалый и вполне подотчетный срок.
   Все приму, ни о чем не жалею, ничего не хочу повторить - Я, наверное, стал мудрее, в пустоте научившись жить...
   Ну да... Ей завтра двадцать три... И ничего серьезного у нее нет - ни любимого, ни детей... И обаятельный Владимир Олегович никогда не станет ей ближе хотя бы потому, что не будет делиться с ней своим страхом, своими проблемами; он привык быть сильным и никогда и ни с кем не захочет показаться слабым... А жаль.
   - Володя... Извините... У меня сильно разболелась голова...
   Владимир Олегович подвез ее домой; на "чашку чая" она не пригласила, хотя видела, как не хочет он оставаться