зьми и оброни спьяну-то... Оно и пошло! Ребятишки те тебя ко мне, как покойника, волокли, а вышел - живехонький! Может, ты с корабля какого сиганул или выпал?
   - Не помню... Ни-че-го.
   - Да ты не напрягайся силком... Бог даст - вернется память-то. И зови меня по-простому, Михеичем, а то - дед Иваном, мне так привычнее... А вот как к тебе-то обращаться?.. Нехорошо ж совсем без имени.
   Мужчина пожал плечами.
   - А встать-то сможешь?
   - Попробую.
   - Вот и пытайся. Зеркало у меня одно, над умывальней прикручено...
   Глянь-кось, может, и прояснится память та...
   Мужчина осторожно опустил ноги на пол, встал неуверенно, сделал шаг, другой...
   - Да ты на меня, мил человек, обопрись, сподручнее будет. И не гляди, что сивый я весь, Бог силою когдась не обидел, по молодости - ломы гнул, да и щас чуток осталось...
   ...Из мутноватого стекла на мужчину смотрели усталые, но ясные глаза.
   Отросшие волосы торчали во все стороны, словно львиная грива, высокий лоб прорезан тонкой морщинкой у переносья, над левой бровью - заросший шрам; темно-русая борода густо укрывает подбородок и впалые щеки... Мужчина долго всматривался в свое отражение.
   - Это - я? - произнес он наконец.
   - А то кто же... Хотя поменялся, чего уж: как очнешься, я тебя картофельным бульончиком попою, ан ты замрешь, смотришь без смысла в одну точку, а то - ляжешь, и непонятно: спишь не спишь... Немудрено, что с тела спал, да оно, может, и к лучшему: по возрасту ты хоть и не вьюноша, но и не в годах великих муж, чтоб жирком лишним щеголять... Ты, друг милый, как приплыл, в тебе центнер был, не меньше... У меня и одежка твоя в сохранности - свитер, брюки... Свитер, может, и впору, в плечах-то, а брюками два раза обернешься...
   Да и как принесли тебя, лицо заплыло все - то ли об камни, то ли оглоблиной какой навернуло...