смуты за буграми схоронены, и заемные... Вот и подымется держава... И я, сирый, в стороне не останусь, не прогадаю: от одной только игры на повышение-понижение такой капиталец сколотить можно, что Ротшильдюга от зависти бы лопнул! Или не так?
   Герасимов преобразился мгновенно. Только что был вроде костромской мужик, рассуждавший об "расейском бездорожье" после принятой рюмки, простой и незатейливый, как офицерский околыш времен Первой мировой; сейчас он откинулся на спинку кресла, взгляд стал цепким и жестким, не отпускающим глаза Решетова ни на секунду.
   - Что происходит, Кришна?
   Снайпер устал, и это его удивило. Он привык ждать, а здесь... Что-то было странное в этом сидении в норе, в постоянном напряжении, когда не видно ни неба, ни солнца, а только монотонная белая степь, чуть в отдалении - окруженный высоким сплошным забором особняк, словно спичечная коробка... И вдруг - Али понял. Не было определенности: стрелять, не стрелять... И куда-то уходило, улетучивалось то теснящее грудь чувство, которое Али для себя и называл готовностью к бою... Вернее, даже не к бою - готовностью выиграть бой! А здесь... Или он ничего не понимал, или... бой здесь идет всегда, тихо, подспудно, бесконечно, и сонная тишь этого леса обманчива, и эти неспешные и кажущиеся безалаберными люди, такие уязвимые в его горах, здесь, на своей земле, неуязвимы?..
   Шайтан! Отсюда нужно убираться, и чем скорее, тем лучше! Тревога, которую он ощущал, была вовсе не волнением перед схваткой... И еще: он чувствовал себя вовсе не в засаде, а в ловушке!
   Али верил своему чутью. Чутью бывшего мальчугана-горбуна, получавшего зуботычины и пинки везде и всюду, он уже десятилетним научился предугадывать источник возможных неприятностей. А позже, когда стал воевать... Али любил войну. Говорят, были времена, когда на их земле не воевали... Али слушал это,